Почему определение по делу Дорофеева читается как блокбастер, чем опасен новый инструмент замены представителя и как поймать оппонента на ссылке на несуществующую практику, рассказал Даниил Жердев, адвокат, руководитель практики «Банкротство» адвокатского бюро КИАП. Беседовала Анастасия Григорьева, главный редактор журнала «Арбитражная практика для юристов»
— Даниил, хочется начать беседу с громкого дела Дорофеева. Процедура банкротства гражданина тянулась больше семи лет, и это, к сожалению, не уникальная история для банкротств. Верховный суд завершил процедуру, фактически «наказав» кредитора за затягивание процесса. Как Вы оцениваете позицию Верховного суда и поможет ли она в похожих затянувшихся процедурах?
— Оценить позицию одним предложением очень сложно. Я читал судебный акт как хороший блокбастер: переживаешь кучу разных эмоций, каждые пять страниц эмоция меняется на противоположную, а в конце остается интересное послевкусие, о котором нужно задуматься: что ты вообще прочитал и что произошло.
В части затягивания процедуры Верховный суд предложил и сторонам, и в первую очередь судам много инструментов. Насколько активно их будут использовать — покажет практика.
— Нет ли у Вас ощущения, что суд первой инстанции сам затянул процедуру? По отдельным требованиям было больше 20 отложений, а вопрос об ответственности управляющего тянется с 2021 года и до сих пор не рассмотрен. При этом суд всегда может рассмотреть спор по имеющимся документам, оштрафовать сторону, которая не является или заявляет необоснованные ходатайства.
— Такое ощущение, безусловно, есть. По моему опыту, судей можно условно разделить на три категории. Первая — очень строгие: два-три заседания максимум, сразу требуют документы и позиции, отклоняют все, что направлено на затягивание, и удаляются в совещательную комнату. Вторая — промежуточный вариант: у них может быть пять заседаний, в исключительных случаях десять, но терпение заканчивается и у них. И третья — совсем мягкие судьи, их очень мало, но встретить можно: они готовы откладывать судебное заседание десятки раз. Наверное, здесь как раз тот самый случай — возможно, суду хотелось во всем разобраться.
В любом случае давать оценку действиям суда сложно, а Верховный суд лишь вскользь упомянул, что суд не в полной мере использовал данные ему инструменты и не вполне корректно руководил процессом.
— Как Вы оцениваете инструмент замены представителя, предложенный Верховным судом? Возьмут ли его на вооружение судебные юристы как способ борьбы с представителем оппонента?
— Мне этот инструмент пока не очень нравится, потому что он вызывает вопросы с точки зрения соотношения с правом на судебную защиту. Все-таки лицо вправе выбрать того представителя, которого считает необходимым. Если у человека есть юридическое образование, он не совершает очевидных нарушений закона, а доверителю с ним по какой-то причине комфортно, то возникает вопрос: насколько корректно заставлять его этого представителя менять? Тем более что параллельно остаются другие инструменты. Оштрафовали представителя один раз, второй, третий — в какой-то момент он прекратит делать то, что не нравится суду, и проблема решится.Можно допустить, что между судом и представителем просто возникла личная неприязнь. При всем уважении и к судебной системе, и к любым представителям — люди бывают разные и на одной, и на другой стороне. Совсем грубые злоупотребления мы оставляем за скобками, но ведь может быть и так, что из-за личной неприязни какое-то действие покажется не тем, чем оно является на самом деле, и повлечет за собой требование заменить представителя. А если вернуться к первому тезису, о праве на судебную защиту, то это соотношение становится еще сложнее. Поэтому я отношусь к предложению Верховного суда скептически и надеюсь, что широкого применения в практике оно не найдет.
— Процессуальные злоупотребления, которые доводят до судебных штрафов, — не самая частая история в практике.
— Безусловно. Я лично ни разу не сталкивался с тем, чтобы кого-то оштрафовали в процессе, хотя участвовал в сотнях дел. Это скорее экстраординарная ситуация, когда сторона ведет себя явно недобросовестно, а не просто не очень корректно.
Хотя все сильно зависит от судьи. Личный опыт: в прошлом году я представлял ответчика и пришел в предварительное заседание. Истец заявил некорректное требование, к которому было много вопросов. Отзыв я не готовил, и он не планировался — непонятно, на что отвечать, если само требование сформулировано некорректно. А предварительное заседание как раз для того и нужно, чтобы расставить все точки над «i». Но суд оказался очень строгим, и все представители трех разных компаний получили замечания — каждый за свое, и суд был готов удалиться в совещательную комнату прямо так, как есть. Спасло то, что формально перехода в основное заседание не было: последний инструмент, который у меня оставался, — сказать, что мы против перехода. То ли это сыграло, то ли нас просто хотели проучить, но судья остановился, заседание отложил и потребовал заблаговременно представить позиции.
— В судебных актах такие истории, как Ваша, отражения не находят. Но судя по практике, судебные штрафы не останавливают юристов от некорректного поведения: суммы небольшие, а если цель не защищать права, а мотать нервы должнику семь лет, то штраф ничего не меняет.
— Да, судебные штрафы случаются скорее в экстраординарных ситуациях. Но Верховный суд не дал ориентиров, какая именно ситуация должна произойти, чтобы суд потребовал заменить представителя? Это же оценочная категория. Например, в деле Дорофеева в какой момент суд мог потребовать замены представителя «Норда»?
При этом ВС перечислил множественные обособленные споры как доказательство цели затянуть процесс. Но в этом перечне есть два спора, где сделки были признаны недействительными. Причем в одном из них кассация отменила судебные акты в части и отправила спор на новое рассмотрение, и на новом круге сделку признали недействительной, к моменту рассмотрения в ВС спор находился в апелляции. То есть ситуация не совсем однозначная.
ВС призывает суды смотреть на недобросовестное поведение в комплексе. Но внутри комплекса обстоятельств, предлагаемого в качестве примера, есть отдельный блок, который с точки зрения затягивания сомнителен. И если ВС именно в этом деле ссылается на такой радикальный инструмент, как замена представителя, то можно ли сделать вывод, что в споре с таким количеством заседаний его потенциально можно было бы применить? Будто бы да. Но что делать с теми эпизодами, где кредитор был прав?
— Кажется, кредитор поплатился за поведение своих представителей. Это то неблагоприятное последствие, которое суд накладывает на сторону за недобросовестность.
— Да, поэтому и я сказал, что определение суда читается как блокбастер. В документе много революционных процессуальных позиций, в какой-то части я с ними не согласен, но общее ощущение в конце такое: этим судебным актом в части освобождения должника от долгов суд наказал недобросовестного кредитора. Правда, вместе с активным кредитором пострадали остальные. В деле Дорофеева был еще залоговый кредитор, который получил 60 процентов от суммы долга. Верховный суд пришел к выводу, что банк утратил интерес, потому что много лет не участвовал в процедуре. Но если недобросовестный кредитор поплатился за свое поведение, то почему поплатился кредитор, который вообще не обязан занимать активную позицию?
— Из текста судебного акта кажется, что это последствия пассивного поведения кредитора.
— С точки зрения внутренних процедур системного кредитора, скорее всего, после получения частичного удовлетворения он и правда утратил интерес к спору. Но если экстраполировать ситуацию на другого кредитора: это не банк, активов у него немного, вкладывать деньги в юриста и ходить по судам он не хочет. Он отслеживает карточку дела и видит: споры ведутся активно, есть отмены, направления на новое рассмотрение, сделки признают недействительными. Значит, в конкурсную массу вот-вот поступят деньги и мне что-то придет. Зачем принимать активное участие в процедуре и тратить деньги? Процедура работает, управляющий есть, он этим и должен заниматься. А в итоге этот кредитор получает судебный акт, где сказано: все, должника от долгов освободили, с имуществом пусть разбирается налоговый орган, перед которым остался долг 4 тысячи рублей. Верховный суд, по-моему, даже намекнул: найдите уже где-нибудь эти 4 тысячи, чтобы дело прекратили.
— Получается, прекратив процедуру банкротства и освободив от долгов, Верховный суд немного вышел за пределы полномочий, так?
— Это очень революционно. Сам же Верховный суд ссылается на позицию о том, что отдельные споры препятствуют прекращению процедуры, — и к таким спорам как раз логично отноести оспаривание сделок, прямо направленное на пополнение конкурсной массы, чтобы потом рассчитаться с кредиторами. А дальше делает противоположный вывод: в данной ситуации дело можно прекратить и от долгов освободить, оставив только налоговую задолженность. Как это применять — абсолютно непонятно.
— То есть по аналогии это можно применять к другим затяжным процедурам, где обособленные споры об оспаривании сделок не завершены и вопрос с конкурсной массой окончательно не решен?
— Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что эти радикальные инструменты — прекращение дела и освобождение от долгов как способ наказать недобросовестного кредитора — закрепятся в практике. Конструкция выглядит так, что подобное может позволить себе только Верховный суд. Нижестоящие суды вряд ли возьмут это на вооружение: каждый судья задумается, как его акт будет выглядеть в вышестоящей инстанции применительно ко всем обстоятельствам. Верховному суду в этой ситуации проще. А юристы, конечно, попытаются раскачать этим процедуры: даже коротенький абзац в позиции кассационной инстанции периодически становится инструментом юристов, а такой громкий судебный акт станет им тем более. Вопрос только в том, будет ли этот инструмент рабочим. Его использование вероятнее где-то в кассации, а в первой инстанции — маловероятно.
— Что еще показалось Вам революционным в позиции ВС?
— С точки зрения процесса было интересно, как суд поступил с вопросом о штрафе: направил его на новое рассмотрение. Обычно на новое рассмотрение направляется вопрос, который уже рассматривался, сама формулировка это предполагает. А Верховный суд прямо написал, что инициирует вопрос о наложении штрафа, но ввиду процессуальных ограничений направляет его на новое рассмотрение.
Я допускаю, что направление вопроса на новое рассмотрение — как раз намек нижестоящим инстанциям: штрафовать нужно активнее. ВС буквально передал инструмент из своих рук в руки первой инстанции и предложил наложить штраф. Хотя препятствий сделать это самому я не вижу.
— Помимо всех интересных процессуальных позиций, определение ВС по делу Дорофеева стало еще и первым актом на уровне Верховного суда, где суд заметил применение искусственного интеллекта при подготовке процессуальных документов. Прямой ссылки на ИИ нет, но ВС на это намекнул. Вы в своей работе видите очень много процессуальных документов, часто такое встречаете?
— Да, действительно, ВС допустил аккуратную формулировку: искусственный интеллект не упоминается, но сказано, что если сторона применяет технические средства, то на ней и лежит ответственность проверить, что написано.
А сталкиваемся мы с этим все чаще. В этом году был управляющий, который очевидно готовил документы через нейросеть: оспаривал несколько десятков похожих сделок и платежей, причем контрагенты между собой связаны не были. Яркие клишированные таблички, которые делает именно нейросеть, выдуманные сравнения — вот здесь написано так, а обычно бывает вот так. Управляющий не будет сидеть в нескольких десятках споров и генерировать подобное вручную.
Но более яркая история была в прошлом году. Мы поймали оппонента на ссылке на несуществующую практику: номер дела — А40-12345. Мы даже проверили, вдруг действительно есть такое дело. Не нашли, указали на это суду. Суд грозно посмотрел на оппонента, но ничего с этим не сделал, никакого штрафа не наложил. В судебный акт это, естественно, не попало, все прошло на уровне заседания. Но такие истории будут повторяться, и их будет становиться все больше: искусственного интеллекта вокруг нас все больше, и люди все активнее его для себя открывают.
— В одном деле суд кассации проверил каждое дело, на которое сослалась сторона, и описал, о чем эти акты были на самом деле. Суд явно потратил на такую проверку много времени, и было несколько неловко за юристов, которые готовили документ.
— Тут еще интересен вопрос умысла. Насколько это было сделано намеренно? Был ли промпт «придумай мне позицию с такими выводами»? Или это просто небрежное обращение с искусственным интеллектом, которому в промпте не задали требование не врать и не придумывать?
Суд не может это проверить и оценить. Но с точки зрения привлечения к ответственности судам ничего не остается, кроме как исходить из того, что юрист был обязан проверить. Арбитражный процесс у нас профессиональный, требует высшего юридического образования: даже если ты используешь инструмент, нужно проверить источник.
— Вернемся к теме злоупотреблений со стороны кредиторов. Помимо затягивания процесса, встречается и веерное оспаривание всех сделок должника, иногда и за пределами сроков. Насколько повышение госпошлин пресекло подобное поведение?
— После повышения госпошлин поведение кредиторов действительно скорректировалось. Но есть еще управляющие, которые пошлины не платят, а просят отсрочку, и в большинстве случаев ее получают. Как раз тот управляющий с нейросетью оспаривал все веерно и под копирку.
Кстати, в деле Дорофеева Верховный суд дал инструкцию на этот случай: если арбитражный управляющий злоупотребляет, на него нужно накладывать штраф, и это будет его личная ответственность, которую нельзя переложить на конкурсную массу. Вот это, возможно, и станет на практике рабочим инструментом борьбы с такими управляющими.
Арбитражные управляющие оспаривают все сделки должника, чтобы избежать заявления о взыскании с них убытков в будущем. Но цена этому — перегруз суда, который вместо десяти обоснованных заявлений получает сто десять, из которых обоснованных все те же десять. И нагрузка ложится не только на суд: каждому ответчику нужно найти представителя, подготовиться к процессу, потратить время на заседание. А если представитель внешний, то и деньги.
— То есть Верховный суд продолжает линию на снижение нагрузки на суды?
— Да, первая итерация была с госпошлинами, и она сработала: доверители стали осторожнее в желании пойти посудиться, особенно в крупных спорах, где пошлины несопоставимы с прежними двумя сотнями тысяч. Количество дел, по моему ощущению, уменьшилось, а совсем необоснованные требования почти пропали, люди просто не хотят выбрасывать деньги.
А то, что происходит сейчас, видимо, новая итерация. Банкротство сильно нагружает судебные составы, они обычно самые загруженные. Но госпошлина — способ более однозначный: поставили перед фактом, и все столкнулись с этим сразу, он касается всех. А штрафы остаются на усмотрение конкретного судьи.
— Последний год практика по банкротству граждан меняется в сторону неосвобождения от долгов: суды стали фиксировать злоупотребления и отказывают должникам. Еще недавно процедура была практически стопроцентной гарантией списания. С чем Вы связываете такой тренд в практике?
— Тоже замечаю эту тенденцию и отнес бы это в первую очередь к борьбе с раздолжнителями. Это же действительно злоупотребление: появилось огромное количество «юристов», которые звонят и обещают списать все долги.
У меня была показательная история. В прошлом году ехал в поезде в командировку, и в купе со мной оказался человек, который ехал в Вологду сдавать экзамен на арбитражного управляющего. Разговорились, я стал расспрашивать и выяснил, что юридического образования у него нет, о банкротстве он не знает ровным счетом ничего, а арбитражным управляющим решил стать по совету знакомого, чтобы заработать на банкротстве граждан. И это, к сожалению, массовая история.
— Среднестатистический должник, который идет к таким раздолжнителям, очень далек от судебной практики и вряд ли знает, что за недобросовестное поведение от долгов его не освободят.
— Здесь, на мой взгляд, могут сработать два инструмента. Первый — публикации в СМИ, какая-то социальная реклама: нельзя просто так списать долги, банкротство существует для других целей. Массовых публикаций об этих историях и о делах, где суды долги не списали, я не видел, — а это могло бы сработать.
Второй инструмент — сарафанное радио. Одному не списали, второму не списали, каждый рассказал друзьям — и в какой-то момент человек, которому в очередной раз позвонили с предложением, вспомнит, что у знакомых это не сработало, значит, и у меня не сработает, не буду усложнять себе жизнь. Думаю, нынешний всплеск активности рано или поздно выйдет на плато, если еще не вышел, и пойдет на спад.
— Верховный суд в деле Дорофеева упомянул еще и трудоустройство должника. Дорофеев трудоспособного возраста, но не работает — и такие должники встречаются часто. При этом суд не может понудить должника трудоустраиваться, а значит, и вменять ему отсутствие работы нельзя.
— Мы же говорим о добросовестности — это более абстрактная категория. Возьмем добросовестного гражданина в идеальном мире, у которого появились долги. С кредитами история ярче: если ты взял кредит, ты принял на себя ответственность по нему платить. И если препятствий к тому, чтобы работать, у тебя нет, насколько добросовестно просто рассчитывать, что эти долги спишут? Скорее недобросовестно. Ты как ответственный гражданин принимал на себя обязательства и, имея возможность их исполнить, никак эту возможность не реализуешь.
При этом я точно соглашусь, что понудить должника работать нельзя. Но оценивать возможность работать и то, работает ли человек, в совокупности с другими обстоятельствами — вполне корректно со стороны суда. А само по себе основание «раз не работаешь, значит, не списываем» использовать нельзя. Тем более что причины, по которым человек не работает, бывают очень разные. Яркий пример — топ-менеджеры, которые остались без работы. Найти другую такую же работу очень сложно, зачастую почти невозможно. И поменять образ жизни человеку тоже очень сложно. Технически ничто не мешает пойти работать, например, кассиром куда угодно, но сюда сразу примешивается вопрос самоощущения должника, а это абстрактная категория.
При первом приближении просто сидеть и не гасить долг выглядит как недобросовестность, но в каждом конкретном случае надо разбираться. И если в споре возникает вопрос, почему ты не работаешь, должнику лучше это пояснить. Какие-то причины у него есть, как-то он ведь существует — как и любой другой гражданин. Объясни суду, как ты представляешь себе свою жизнь, чтобы мы понимали, что ты добросовестный, а не пытаешься всеми силами быстренько списать долги.
— А сам Дорофеев для Вас выглядит добросовестным должником?
— У меня к этому делу много вопросов из того, что я прочитал. Например, о теще с матерью, которые меняются друг с другом дорогостоящими автомобилями, получая при этом пенсию 11–12 тысяч рублей. Вопросов много. Но в данном деле Верховный суд посчитал, что должник добросовестный и долги ему списать можно. Вопрос, наверное, еще и в том, кого суд счел более недобросовестным: судя по описанию, на одну чашу весов положили сильно недобросовестного кредитора, а на другую — возможно, немного недобросовестного должника.
— В заключение: Вы сказали в начале, что читали это определение как блокбастер. Он для Вас с хорошим концом или не очень?
— Ощущение, что суд был справедлив. Есть сомнения в части применения отдельных норм права — к тем самым революционным механизмам, которые Верховный суд описал. Но на то он и Верховный суд, чтобы генерировать новое прочтение привычных нам норм права.
Ознакомьтесь с полным выпуском журнала «Арбитражная практика для юристов» по ссылке.